Циля
У Цили Пилингер дата рождения совпадает с датой взятия Зимнего Дворца в Петрограде, но родилась она десятью годами позже.
Родилась в Мариуполе, но когда ей ещё не было и трёх лет, вся семья переехала жить в Одессу.
Если ненароком её просили рассказать о детских или юношеских годах жизни, то она уклончиво отвечала:
— А оно вам надо! – или с ухмылкой добавляла:
— Было весело, но не сытно!
Отец, Нахум Пилингер, был в Мариуполе шорником. По специальности он не мог продолжить эту работу в Одессе и перебивался как разнорабочий.
Однажды ему представился случай познакомиться с семьей Меира Гутника, который владел на кооперативных началах шестью лошадьми и которому он оказывал услуги по основной своей профессии – шорника. Ремонт и изготовление упряжи для лошадей. Это давало небольшой, но стабильный доход.
Семья жила вприглядку.
Однажды Меира постиг инсульт. Жена Меира, не раздумывая, сдала в аренду Нахуму половину лошадей с фаэтонами. Это значительно улучшило материальное положение семьи. Дети, а их было ещё пятеро, кроме Цили, смогли продолжить учёбу.
Мать, Хана Пилингер, не работала, а занималась домашним хозяйством. Извозчик на идиш назывался балагулой и, как нам кажется, не только в Одессе.
Отец с работы возвращался поздно вечером. Мыл руки и садился к самовару. У него была большая алюминиевая кружка. Он выпивал две, три кружки чая, а затем молча и медленно ел то, что Бог послал и было приготовлено руками жены. Она суетилась возле него всё распрашивая, но он либо молча кивал, как бы соглашаясь, либо ничего не отвечал.
Жили на Малой Арнаутской. Ютились восемь душ в двух малюсеньких комнатках, в коммуналке.
Циля росла и мужала на глазах, в полном смысле этих слов. Уже в 14 лет она носила обувь 41 размера. Ее походка напоминала походку грузчиков из одесского порта.
Если кто-то, в их женской иешиве, затевал ссору звали Цилю. Она могла примирить, разнять и успокоить словом и делом.
Война застала их врасплох. Отец не хотел расставаться с фаэтонами, а семью отправил в эвакуацию – в Чимкент. По дороге умерла самая старшая из сестёр, Рахель, от туберкулёза. Работали все до единого помогая фронту.
После войны семья вернулась в Одессу, но поселились на Молдаванке. Жили у сестры матери Малки.
Что произошло с отцом, долгое время оставалось тайной. Одни утверждали, что он уехал в Мариуполь, другие, вроде ушёл с румынами, когда освобождали Одессу.
Правду узнали через 3 года после смерти И.В. Сталина.
Нахум оставался в Одессе по заданию партийных органов. Долгое время был связным у партизан, которые находились в катакомбах. Агенты румынской охранки «сигуранцы» выследили его и арестовали. О зверствах румын, в период ВОВ в Одессе, было мало информации. Известно, что его перевезли в Николаев и сдали агентам Гестапо. Там он и был замучен и повешен, а захоронение неизвестно.
В конце октября 1949 года в день рождения Цили (22 года) брат Давид привёл своего друга с целью знакомства. Знакомство состоялось, но Циля не захотела продолжения отношений и после двух-трёх визитов молодой человек прекратил появляться в их доме.
Шли годы. Циля продолжала мужать. Её рост увеличился до 1м 85 см, а вес – 103 кг. Обувь выросла ещё и достигла 44 размера.
Судя по всему жить в гордом одиночестве её вполне устраивало. На завтрак она съедала одна целую городскую булку, (французскую) запивая чаем с молоком и уходила на работу. На хлебзаводе ею были довольны все, начиная от начальника смены и заканчивая рядовыми сотрудниками. Она не чуралась никакой работы. Как пушинку захватывала своими руками мешки с мукой и опрокидывала их в мешалки. Однажды, работая во вторую смену, остановилась транспортерная лента. Передали в службу механика, чтобы срочно прислали слесарей. Пока они приплелись, транспортёр уже работал.
В тридцать лет ей выделили комнату в общежитии. Комната была предназначена на двоих, но так как соседка постоянно жаловалась, что не может ночью спать из-за храпа Цили, а это могли подтвердить и соседи примыкающей комнаты, её оставили жить одну. К мужчинам она продолжала быть равнодушной и безучастной.
Однажды,на Привозе, она долго пыталась выбрать какой то продукт и продавец, а он был ‘’щiрий украiнець’’ со смесью украинско-одесского жаргона с нетерпением выговорил:
— Ох ти ж i дiвка, увесь товар переколошматила!!!
Мгновенная реакция Цили была следующая – она схватила его за волосы и резко притянула в направлении к себе, поперёк прилавка с продуктами. Голова оказалась возле её живота, но вдобавок она прижала её в области шеи к краю прилавка. Ещё пару минут и неизвестно чем бы это закончилось, если бы не вмешались покупатели и освободили торговца из цепких рук Цили. Тут же появился и милиционер. Её доставили в отделение. Заместитель начальника милиции стал ей объяснять в присутствии продавца и пары свидетелей, что она не права и ей послышалось оскорбление, а на самом деле в переводе на русский язык звучало:
—Ох ты же и девка, весь товар перепотрошила!
Ей было предложено извиниться перед пострадавшим, но она проявила упрямство и схлопотала 15 суток, из которых отбыла всего 8 и за примерное поведение и исполнительность (убирала в помещениях и службах райотдела милиции) отпущена на свободу.
Она была не религиозной и не слишком светской, но антисемитские выпады не прощала никому.
Эмиграция
В конце 1979 года умирает мать. После похорон братья и сёстры узнают о том, что произошло с Цилей на Привозе и её аресте, но не хотели обращаться с упрёками в её адрес. Они считали, что всё это может косвенно или напрямую повлиять на отъезд из СССР.
А в конце мая 1980 года неожиданно явился брат Давид. Он сообщил ей, что пришло разрешение на выезд в Израиль, и, если она хочет, то он поедет в Москву и постарается её дописать в вызов и оформить вместе с его семьёй. Она считала себя устроенной в жизни и не испытывала, как ей казалось, тревог и лишений в будущем, но антисемитские волны гнева докатывались и до неё.
Стала готовиться к отъезду. Для выезда у неё не было никаких препятствий. Беспартийная, не замужем и осталось чуть меньше двух лет до пенсии. Багажа у неё не было, поэтому её не слишком тщательно досматривали таможенники, а вот семье Давида – досталось.
Рим не производил особого впечатления на Цилю, она мечтала скорей добраться до Израиля, а Давид всё время заводил разговоры об Америке. Тем более они начинали испытывать материальные затруднения. Почти после месяца пребывания в Риме, Циля вдруг спросила Давида:
— Ты постоянно ведёшь разговоры об Америке, можно подумать, что мы с израильским приглашением туда можем попасть?
— Да и попадём в неё отвечаю тебе с уверенностью! Завтра нас всех вызывают к американскому представителю и тебя тоже.
— Постой, Давид, не спеши. Почему ты так со мной поступаешь, я же не маленький ребёнок и у меня есть своё мнение.
Подключилась жена Давида и они вместе несколько часов уговаривали ее не делать глупостей и не пытаться сравнивать Израиль с Америкой и Циля сдалась:
— Хорошо я поеду, но не смейте мне там помогать! Я ещё на своих ногах и как нибудь устрою свою жизнь самостоятельно!
Давид был счастлив-ему удалось уговорить сестру.
Встреча с представителем HIAS была назначена на 2 часа дня, а в 11 часов к ним неожиданно явился представитель израильской организации Сохнут и беседа с ним продолжалась около одного часа. Он почувствовал колебания Цили в сторону переезда в Израиль, но Давид был непреклонен. На встрече с американским представителем, услышав о пакете льгот для новых эмигрантов, Циля приняла окончательное решение – она согласилась на репатриацию в Америку.
В Америке она сначала жила с семьей Давида в Нью Йорке, в Бруклине, где проживает большая часть еврейско-одесской диаспоры.
Работала в основном по найму в частном секторе, мыла полы и убирала в парикмахерских салонах, в маленькой пекарне и русских продуктовых магазинах. Часто разносила рекламы и была волонтёром. В возрасте 65 лет ей предоставили пособие и спустя пару месяцев она получила маленькую, однобедрумную квартирку «спальня + салон + службы»
Залп Авроры
Конец октября 2017 года. Сегодня у неё день рождения. В этот день она проснулась рано. Да и всю ночь спала плохо. Болели ноги, а ещё больше колени. Скоро будет три года как ей выделяют каждый день волонтера по уходу. Вчера она позвонила по мобильному (заметный прогресс) своему волонтеру и попросила её не беспокоить по случаю дня рождения. Ту же процедуру она проделала и с «детским садом». Так называют хостели для одиноких людей в возрасте после 85 лет. Там было сложнее уговорить, так как они хотели ей сделать презент и отпраздновать вместе с ней. Она была непреклонна и победила.
— Слава Богу, я жива и мне сегодня 90 лет! – сказала Циля, вставая с постели.
В это утро её уже не мог поздравить брат Давид – он умер три года назад, но позвонила его жена и предложила помощь в организации празднования юбилея. Циля наотрез отказалась, сославшись на плохое самочувствие и поблагодарила за поздравление. Спешно вошла в кухню и что то пожевала, а потом из пиалы прихлебнула и обтерла губы салфеткой. Взяла ручную коляску на 4-х колёсах для безопасности ходьбы и направилась к выходу.
Путь её следования пролегал на Брайтон Бич. Одесситы очень любят это место и часто собираются погулять и поболтать. Это хотя бы отдалённо напоминало Одессу.
Она перешла хайвей, затянула коляску на деревянный настил набережной и вдруг почувствовала, как развязался шнурок на правом ботинке. Точнее будет – кроссовке.
Она не любила их туго завязывать и они часто развязывались попеременно, то на одной, то на другой ноге.
— Правая – подумала Циля и добавила:
— Это к счастью!
Было пасмурно и около 11 часов утра, по дороге висел огромный термометр, показывал +14 градусов. Безветренно, но хмуро – осталось чуть больше месяца осени. Метрах в пяти слева от неё дефилировала женщина средних лет, толкая и слегка покачивая младенца в коляске, а справа, почти напротив женщины с коляской, сидел на лавочке 93-х летний Семён Гуревич – ее давний приятель.
Он сидел тихо и держал в руках еженедельник на русском языке, прикрыв лицо.
Как показалось, он дремал.
Не найдя возвышения, на которое можно было бы взгромоздить ногу, чтобы завязать шнурок, она решила поставить коляску на тормоз, затем уже на колесо водрузить ногу и завязать шнурок.
Внезапно раздался хлопок, похожий на разорвавшийся взрыв-пакет, а затем последовала длинная и раскатистая пулемётная очередь, которая гулким эхом отозвалась на противоположной стороне, где находились торговые центры и ряд ресторанов.
От неожиданности очень громко заплакал ребёнок в коляске, а у Семёна выпала на деревянный настил челюсть, к которой он, вот уже на протяжении двух недель, не может привыкнуть.
Циля вскочила и, как могла, начала попеременно успокаивать то женщину, то ребёнка, а когда увидела, что Семён что-то ищет на деревянном настиле, стала и ему помогать. Она стала женщине предлагать карамельку «барбарис». А когда нашла челюсть Гуревича, обтерла ее внутренней стороной подкладки своего плаща и потом своим носовым платком.
На шум быстро отреагировал наряд из двух полицейских, которые постоянно дежурят в районе набережной. Тот, кто помоложе, знал десятка два коротких русских предложений.
Полицейский постарше направился к Семену, но тот встал, свернул газету и поковылял к хайвею. Тогда оба полицейских стали расспрашивать женщину с ребёнком, которая пыталась объяснить, в чем Циля виновата и, что собственно произошло. Но её словарного запаса также не хватало. Тогда они повернулись к Циле и стали её расспрашивать. Вот её высказывание на русском языке:
— Посмотрите сюда, копы, ребёнок не плачет, у Семёна Гуревича полный Окей, я могу идти, у меня сегодня берздай, и она показала девять пальцев на руке с одним согнутым мизинцем, а затем скрутила 0 из большого и указательного.
Полицейские заулыбались, а помоложе выпалил:
— Хеппи берзди русский бабушка! с ударением на букву ‘’у’’ после ‘’б’’.
Скорей всего они так и не узнали, что же произошло на самом деле, но спешно ретировались, переговариваясь между собой.
А Циля вцепилась в свою тележку, которая получила прозвище «инвалидное такси» и поковыляла своей одесской походкой дальше.
— Пусть скажут спасибо, что я съела только половину порции «доширака», а то бы залп Авроры могли услышать в Вашингтоне! Ой вой в Белом Доме!