1913 -1962
Лев Коварский, Сидней
Эммануил Генрихович Казакевич – известный писатель и поэт, активный общественный и литературный деятель, публицист и литературный критик, переводчик. Родился (24) 11 февраля 1913 г. на Украине в городе Кременчуге, в семье народного учителя, впоследствии журналиста.
В детстве Эммануил, которого родители и друзья звали Эмой, обладал многими талантами: хорошо рисовал, имел абсолютный слух, знал много песен, очень много читал, обладал отличным чувством юмора. Имел уникальные способности к географии: мог нарисовать карту мира, вслепую проложить маршрут от любого города Земли до другого называя реки, горы и т.д.
В 1930 г. Эммануил Казакевич окончил Харьковский машиностроительный техникум. В 1931 г., увлеченный пропагандистскими лозунгами тех лет, Казакевич уехал на Дальний Восток, в Биробиджан, помогать освоению тогда еще необжитого девственного края. «Разыгрывалось великое и тяжелое сражение с вековой российской отсталостью, именуемое первой пятилеткой. Я бросился в это сражение со всем пылом 18-летнего энтузиаста, сына большевика… Дальний Восток стал моей второй родиной», – вспоминал он. Вслед за сыном сюда перебрались и родители.
Всего семь лет, с 1931 по 1938 годы, прожил он здесь, но успел немало сделать для города. Восемнадцатилетним юношей был назначен председателем Валдгеймского колхоза. Молодой председатель колхоза был в Биробиджане не менее популярен, чем его отец – редактор газеты «Биробиджанер штерн”/Для того чтобы человек, несведущий в сельском хозяйстве, возглавив колхоз, тут же с треском не провалился, ему нужно было в кратчайшее время овладеть целым комплексом знаний, вдобавок научиться руководить коллективом — отнюдь не легким, состоящим из бывших мелких лавочников, кустарей-одиночек. С самого раннего утра Казакевич был в бригадах и звеньях. Уставших людей подбадривал шуткой, остроумным словом. Вечера проводил в правлении колхоза, а потом, до поздней ночи, при свете керосиновой лампы проходил «сельхозакадемию» на дому. Для этой цели приобрел библиотечку специальной литературы. Колхоз стал передовым.
В конце 1932 году, в возрасте 20 лет, стал начальником строительства биробиджанского Дома культуры. Вскоре то здание, в которое Эмка заложил первый камень и возведению которого отдал много сил и молодого энтузиазма, было передано Биробиджанскому еврейскому государственному театру, а двадцатилетний Эммануил Казакевич стал директором этого театра. Облеченный полномочиями руководителя театра, он курьерским поездом отправился в Москву с неотложной задачей: найти артистов, создать труппу, обеспечить ее опытным главным режиссером и добротным репертуаром, подготовить первый спектакль и привезти театр в Биробиджан. В Москве Казакевич подружился с Соломоном Михоэлсом. Молодой директор будущего театра и всемирно известный народный артист, художественный руководитель Московского ГОСЕТа нашли общий язык, они говорили об искусстве, литературе, и, разумеется, главной темой разговоров был новый театр. Выпускной курс еврейской театральной студии образовал ядро нового театра, при ближайшем участии Михоэлса шли репетиции спектакля, которым должен был открыться театральный сезон. Первый спектакль 9 мая 1934 г.
Для репертуара БирГОСЕТа Эммануил Казакевич сочинил комедию «Милх ун хоник» («Молоко и мёд»), перевёл с немецкого на идиш пьесу Карла Гуцкова «Уриэль Акоста» и с русского – «Профессора Полежаева» Л. Рахманова.
Э. Казакевич начал писать еще в детские годы, но началом его поэтического пути можно считать его биробиджанские стихи. Стихи публиковались на страницах газеты «Биробиджанер штерн», в местном альманахе «Форпост». Нередко на страницах газеты можно было прочесть статьи Эмки – горячие, вдохновенные, как и сам их автор. В 1932 году Казакевич издал первый сборник своих стихотворений на идише «Биробиджанстрой». В 1933 г. стихотворение Э. Казакевича «Корейская новелла» в русском переводе Семена Бытового было опубликовано в газете «Тихоокеанский комсомолец». Эммануила Казакевича как журналиста постоянно “делили” два областных издания – “Биробиджанская звезда” и “Биробиджанер штерн”. Его материалы в начале 30-х годов появлялись в обеих газетах.
Кроме своего поэтического творчества Казакевич плодотворно работал в еврейской литературе и как переводчик. Переводил на еврейский язык Г. Гейне с немецкого, с русского А. Пушкина, М. Лермонтова, В. Маяковского. Переводить поэзию Маяковского, по признанию Казакевича, было очень трудно, но он с большой любовью выполнил эту работу, стараясь хотя бы отчасти передать громовую силу поэта, свидетелем которой он оказался однажды на выступлении Маяковского в Харькове. Казакевичу довелось побывать и на похоронах поэта в 1930-м году в Москве.
Осенью 1934 года в Биробиджан приехала группа писателей, совершавших поездку по Дальнему Востоку: Александр Фадеев, Петр Павленко, Рувим Фраерман.
Узнав, что Эма переводил Маяковского на еврейский язык, Фадеев предложил ему прочитать что-нибудь. Эма смущенно встал (видимо, он не мог сидя читать Маяковского) и сказал:
— Я не знаю, будет ли интересно вам слушать Маяковского на языке идиш?
Фадеев также встал с места и сказал:
— Ничего, читайте!
Прежде чем начать читать, он, словно на сцене, сделал шаг вперед и звонким голосом начал:
— Владимир Маяковский, «Во весь голос».
Все повернулись к нему и с большим вниманием слушали, как он читает. Фадеев стоял недалеко от него и притопывал ногой, как это делают музыканты во время игры. Эма читал удивительно красиво, с чувством, любовно произносил каждое слово. В какой-то момент, когда Эма, как это случалось с ним в минуты волнения, заикнулся, Фадеев подхватил строку по-русски. Когда он кончил, в тайге раздались аплодисменты. Фадеев подошел к Эме, пожал ему крепко руку и сказал:
— Очень хорошо, очень хорошо, отлично, удивительно! Как вы поняли, я следил за ритмикой. Не знаю, как в остальном, но ритмика Маяковского в переводе выдержана блестяще.
Вслед за ощущением радости жизни, которое ему приносило творчество, Эммануилу довелось пережить здесь и невосполнимую утрату. 23 декабря 1935 года умер его отец Генрих Львович, а спустя всего полтора месяца, 5 февраля 1936 года, после тяжёлой болезни ушла из жизни его мать Евгения Борисовна. После смерти Генриха Казакевича облисполком принял решение присвоить его имя строящемуся в Биробиджане «звуковому кино», а также переименовать одну из улиц города в улицу Казакевича.
Последние годы жизни в Биробиджане писатель трудился в редакции газеты “Биробиджанер штерн” и заведовал литературной частью БирГОСЕТа. Здание редакции признано культурно-историческим памятником, в связи с тем, что с 1935 по 1937 год в газете «Биробиджанер штерн» работал Эммануил Казакевич. 2 июня 1972 г. на стене этого здания была установлена мемориальная доска с барельефом писателя.
В 1938 г. чтобы избежать ареста, о котором его, по свидетельству еврейского поэта Иосифа Келлера, предупредил знакомый из Биробиджанского МГБ, Казакевич срочно выехал в журналистскую командировку в поселок Биракан, а оттуда поездом отправился в Москву. Он вызвал в Москву жену с детьми, у них только что родилась вторая дочь. Какой-то срок, чтобы не ставить под удар родных и знакомых в Москве, его семья переждала в белорусской деревне, а сам он появлялся то там, то тут, вроде бы и не прятался, но и не задерживался долго на одном месте. Потом, через год, когда схлынул вал репрессий, Эммануил Казакевич перевез семью в Москву.
В Москве жилось не просто. Семья бедствовала, нуждалась. В биробиджанский период удалось многое увидеть, узнать, набраться жизненного опыта. Из этого периода Казакевич вышел вполне сложившимся, зрелым человеком. Литературный опыт был невелик, но Казакевич продолжал писать стихи, делал переводы…
В 1939 году вышла книга стихов Казакевича на еврейском языке «Ди гройсе велт» («Большой мир») — она явилась творческим отчетом поэта, проработавшего уже десяток лет в литературе. В 1940 году он был принят в Союз советских писателей. Вместе с Давидом Бергельсоном написал небольшую книжку «Биробиджан». Жизнь, устройство переселенцев в Биробиджане, новые людские взаимоотношения, зарождающийся новый быт вдохновенно, с искрящимся юмором изображены в следующей его книге — в романе в стихах «Шолом и Хаве». Роман был подписан к печати 5 мая 1941 года и увидел свет тогда, когда его автор уже был на фронте.
Великая Отечественная война застала Эммануила Казакевича в возрасте 28 лет, отцом двоих малолетних детей и профессиональным поэтом, писавшим на идиш. Когда началась война, Казакевича освободили от призыва из-за сильной близорукости: один глаз у него был -8, другой -10. Но он не собирался отсиживаться в тылу и ушел добровольцем на фронт через Союз писателей в составе писательской роты одной из московских дивизий народного ополчения. Воевал на Западном фронте под Вязьмой, был пулеметчиком, командиром взвода. На фронте был ранен, контужен, попал в окружение. Был откомандирован с фронта на переформирование в город Владимир, в учебный стрелковый полк. Командиром полка был полковник Захар Петрович Выдриган. Выдроган был родом из украинских крестьян, воевал в Первую мировую разведчиком, командовал партизанским отрядом в Гражданскую. В начале ВОВ попал в окружение, был тяжело ранен.
В январе 1942 года наш полк набирался сил,— вспоминает бывший командир той «тыловой части» 3. П. Выдриган.— Как-то во время строевых занятий бросился мне в глаза худощавый нескладный сержант в очках. Ногу изо всех сил тянет. Хромает, но, говорят, не жалуется. Вызвал я его к себе. Оказалось: ополченец-москвич, член Союза писателей. Уже был в боях, ранен, снова хочет воевать. Мне этот неловкий, кругом штатский сержант, «доходяга», как тогда говорили, сразу понравился. Умный, прямой, знающий. У меня-то с образованием негусто было — ЦПШ, церковноприходская школа, а свои академии я в основном на фронте проходил. Правда, любил всю жизнь хорошие книги. А Казакевич — ну просто ходячая библиотека…
Одним словом, направил его для начала в самый отсталый батальон. Для проверки. Он там сразу стал всеобщим любимцем. Немного позже послал я его на краткосрочные курсы младших лейтенантов. После курсов назначил своим адъютантом. Тут прибыло сообщение о гибели моих сыновей — одна похоронная за другой. Я и раньше не мог усидеть в тылу, хотя понимал, что кому-то надо обучать солдат для фронта. Но рана уже не мучила меня, и я просил назначения на передовую. А когда узнал о гибели сыновей, стал особенно настойчиво добиваться выезда на фронт. И адъютант мой не отставал от меня. Писали рапорты: я — начальству, он — мне. А пока суд да дело, пронюхали в штабе бригады, что у меня в адъютантах член Союза писателей, и забрали Казакевича в редакцию бригадной многотиражки. «Боевые резервы»,.Наконец в мае 1943 года дали мне дивизию на Западном фронте, и я отправился на передовую. А Казакевичу ни рапорты, ни письма не помогают. Тогда пришлось нам пойти на хитрость. Назначил я своей властью Казакевича командиром разведроты. Заочно, разумеется. Выписал ему удостоверение. Послал за ним сержанта с предписанием: мол, младшему лейтенанту Казакевичу, якобы срочно командированному для пополнения разведроты, немедленно явиться на место службы в такую-то дивизию. Прибыл он и действительно принял роту разведчиков — приказ есть приказ. Тем временем его разыскивали в тылу и даже собирались арестовать за дезертирство. Настоящую погоню устроили… Но поскольку дезертиры на фронт, а тем более в разведку, как правило, не бегут, да и я ходатайствовал как мог,— военная прокуратура дела заводить не стала. Позже, приняв другую дивизию, я уже вполне официально через соответствующие инстанции добился перевода Казакевича, ставшего к тому времени первоклассным офицером-разведчиком, начальником разведки 76-й дивизии…»
Эммануил Казакевич совершил побег из запасной бригады в ночь с 25 на 26 июня 1943 года. Он оставил несколько писем начальникам и сослуживцам. По тому обороту, который тотчас приняло его дело, все эти письма сохранились, через десять лет, когда он уже стал известным писателем, нашлись и даже попали к нему, а затем были посмертно опубликованы вместе со многими другими письмами и документами военного периода его жизни. Письмо командиру курсантской запасной стрелковой бригады было составлено в форме рапорта – «генерал-майору… от младшего лейтенанта…» и по– военному лаконично излагало причину и вызванное ею действие: Товарищ генерал-майор!
В июле 1941 года я ушел на фронт добровольцем. С декабря 1941 года сижу я в тылу. Все последнее время я прошу отправить меня на фронт, много раз просил старших начальников помочь мне в этом деле. К сожалению, мне не помогли. Теперь я уезжаю на фронт, зачисленный в 51 стрелковую дивизию на должность помощника начальника 2 отделения штаба дивизии (выписку из приказа по дивизии прилагаю).
Не сердитесь на меня, товарищ генерал, за мой внезапный отъезд. Надеюсь, что вы простите мне это, и уверен, что вы еще услышите обо мне как о боевом командире.
В письме начальнику политического отдела Эммануил объяснился всесторонне, без строгой официальности, положа руку на сердце: Прощаясь с Владимиром, с бригадой, я прежде всего думаю о том, как вы посмотрите на мой отъезд. Мне было бы очень больно, если бы вы стали меня осуждать. Я еду на фронт работать в разведке.”
Эммануил Казакевич был великолепным аналитиком, перед выходом разведгрупп долго изучал передний край, придумывал всякие хитроумные уловки. Один раз нужно было послать разведгруппу за реку. Немцы простреливали передний край, ночью пускали осветительные ракеты. Казакевич придумал свалить большое дерево и сплавить его по реке. Немцы обстреляли первое дерево, разведчики пустили второе, третье – немцы перестали обращать внимание на деревья. Тогда среди ветвей дерева переправилась на другой берег группа разведчиков. Часто сам ходил в разведпоиски вместе с рядовыми разведчиками.
Эммануил Генрихович свой первый орден получил за добычу «языка» в наиболее трудное для такой задачи время длительной обороны. После тщательного наблюдения, изучив намеченный участок обороны противника, в некий рассветный час, более суливший удачу, чем самая непроглядная ночь, он с малочисленной отборной группой разведчиков свалился в траншею к немцам и, после короткой рукопашной захватив одного из них, приволок в свое расположение. Казакевич вспоминал: «Больше всего мы, боялись, отползая со своей ношей под пулеметным огнем противника, что пуля попадет в этого немца, и тогда все — прахом, так как повторить такую операцию уже было бы невозможно.»
Он хорошо знал немецкий язык, часто участвовал в допросах пленных немцев. Один раз сбили самолет знаменитого немецкого пилота-асса. Он был тяжело ранен. Врач сказал, что ему осталось жить максимум час. На допрос съехалось разное начальство и своими советами мешали допросу. Казакевич в резкой форме попросил старших офицеров покинуть помещение и не мешать допросу.
На рассвете 5 июля 1944 года дивизия перешла в наступление и 6 июля совместно с другими дивизиями освободила город Ковель. Казакевич в стихотворении «5 июля 1944 года» точно передал ощущение солдат в бою за Ковель:
Был день как день, обычный день июля,
И если бы не ад, закрытый мглой,
Казалась бы летящая к нам пуля
Тяжелой медоносною пчелой.
Но то был ад, со всей его котельной,
Обычный ад войны. И город весь
Казался западнёй смертельной,
Куда мне долг приказывает: лезь!
Весь выжжен, взрыт, весь взорван и распорот,
Зияющий и страшный, как провал,
Открылся предо мною этот город.
Который путь к Варшаве прикрывал.
22 июля 1944 года семеро разведчиков во главе с начальником разведки 76-й дивизии капитаном Казакевичем на лошадях пробрались в тыл к противнику и захватили мост на пути отхода немцев. Отважной семерке, удерживавшей мост, пришлось принять бой с отрядом вражеских солдат, численностью до сорока человек. Двое наших разведчиков были убиты, ранены трое, в том числе и Казакевич. Он получил осколок гранаты в правое бедро и был эвакуирован в тыловой госпиталь для излечения.
Войска нашей армии с боями продвигались на запад, а госпиталь, где лечился Казакевич, все дальше и дальше отводился на восток. Мы часто получали от него письма. Военный госпиталь, где лечился Казакевич, в сентябре 1944 года оказался в Барнауле. 25 октября 1944 года его, хромающего, выписали из госпиталя и направили в Омск в резерв Сибирского военного округа. По существу, война для писателя могла бы уже закончиться. Но он пишет рапорт с просьбой отправить его на фронт. Не дождавшись ответа, под предлогом, что его вызывают в Москву, сбежал в Варшаву догонять свои войска. Путь довольно длинный: Омск—Варшава! Вспоминает полковник Выдриган: «В ноябре 1944 года, когда мы вели бои в городе Воломно, близ Варшавы, ко мне в блиндаж, опираясь на палку, вошел улыбающийся Казакевич. Он сразу, без обиняков, признался, что, поскольку начальство в Сибири не отпускало его из резерва, он без документов самовольно убежал на фронт. Помню, что крепко ругал его за такую недисциплинированность, а в душе любовался им и радовался за него.
Пришлось доложить дело Казакевича члену Военного совета армии генералу И. Н. Королеву. Последовало распоряжение — поставить вопрос на партийном собрании и потребовать исключения провинившегося из партии. Я заявил, что буду голосовать против такого предложения. На суровом лице генерала чуть промелькнула улыбка…
— Не волнуйся, не исключат. А пропесочить надо. А то все так и станут бегать, кто куда захочет, — сказал он с усмешкой.
Шла весна 1945 года — последнего года войны. Дивизия, где служил Эммануил Казакевич вела бои юго-западнее и западнее германской столицы. Берлин был полностью окружен. Вдруг из осажденного города на запад хлынула масса немецких войск. Говорили, что прорвалось то ли 10, то ли 20, то ли 30 тысяч немцев с бронетранспортерами и самоходками. Пленные показывали, что они прорываются на соединение с войсками, которые ведёт какой-то генерал с запада, чтобы уничтожить здесь русских и восстановить положение. Но это уже, конечно, были не те войска, которые могли «восстановить положение», — двигались деморализованные массы вооруженных людей, шли колоннами по дорогам и без дорог, лишь бы пробиться на запад. Их били, они отбивались и, как обреченные, перли вперед. Шли голодные, оборванные, но только на запад.
Перекрыть все дороги было невозможно. Часть немцев просочилась через боевые порядки наших полков и вышла в район Вахов, где располагался штаб 47-й армии. Резервных частей у командующего армией под рукой не было. В штабе началась суматоха. Беспрерывно звонили телефоны, сообщали все новые и новые подробности о немцах, которые шли густыми колоннами. Батальон охраны штаба армии, связисты и разведчики заняли круговую оборону. Все офицеры штаба находились в боевых порядках подразделений и ждали подхода немцев. И вот на горизонте показалась колонна человек в триста. Впереди колонны двигались несколько штурмовых орудий «фердинанд». Левее этой колонны двигались еще и другие подразделения. Шли медленно, с оглядкой. По колонне немцев с нашей стороны был дан залп из винтовок. Построчили недолго пулеметы. Наши зенитки выпустили безприцельно два снаряда. Немцы засуетились, рассыпались по придорожным кюветам и кустам. Самоходки противника открыли огонь. Колонна залегла, не делая попыток двигаться дальше. Мы наскоро выслали вперед несколько групп разведчиков. И тут ко мне подбежал Казакевич. Слегка заикаясь, торопясь, он выпалил:
— Давайте пошлем к ним парламентеров, чтобы сдались в плен. Я же знаю немецкий, я и пойду…
Кто-то из стоявших рядом офицеров проворчал: К ним, гадам, не с белым флагом надо ехать, а танками давить… Я хотел было отклонить предложение Казакевича. Он это уловил и быстро добавил: «Они сдадутся. Они понимают, что им хана. Им только надо об этом сказать. Они поймут. Вот увидите». Я предупредил, что это опасно для него. Он ответил: «Зато сколько жизней будет спасено». И через несколько минут броневичок с белым флагом покатил в сторону немцев. Казакевич остановил машину в том месте, где врассыпную лежали немцы, встал на броневик и, держа белый флаг, прокричал по-немецки:
— Солдаты, кто хочет жить, идите к нам, война закончена, и мы никого не убиваем.
Наступило мучительное молчание. Затем к броневику стали осторожно подходить без оружия одиночные солдаты. Казакевич убеждал их:
— Идите к своим и ведите их сюда. Мы гарантируем вам жизнь.
Через некоторое время толпы немцев с белым флагом устремились к броневику. Так под белым флагом, эскортируемые броневичком, немцы и двинулись в нашу сторону.
Был назначен старший, колонна стала приобретать воинский вид. По пути к ней, вылезая из кюветов, присоединялись другие солдаты.
Как потом выяснилось, рвались они на запад не потому, что верили в победу («Какая уж там победа», — буркнул пожилой белобрысый немец с грязной перевязкой на руке). Многие были родом с запада и просто хотели попасть домой. Другие боялись расправы русских.
Колонну встретил стрелковый взвод, высланный из батальона охраны. А Казакевич на своем броневичке, с белым флагом, посадив к себе в помощь нескольких немцев, вернулся к кустарнику, убеждать тех, кто еще не одумался. Так за двое суток, без единого выстрела, нам сдались в плен более шестисот гитлеровских солдат.
Грамотный, знавший несколько языков младший лейтенант, попал в подразделение разведки. Его группа часто совершала рейды в тылу врага, добывала ценные сведения. Закончил войну офицером разведотдела штаба армии. Награжден 8 орденами и медалями, среди которых орден Красной Звезды и медаль «За отвагу» — ими награждали за личное участие в боевых действиях.
Эммануил Казакевич был единственным писателем, который воевал вcю войну в боевых частях. Многие писатели, если не погибли в первые месяцы войны, постепенно оседали в армейских газетах, становились корреспондентами центральных газет, но непосредственно на передовой воевал с первого до последнего дня войны – только писатель Казакевич!
После войны некоторое время наш герой служил в советской комендатуре города Галле. Когда в 1946 году он стал проситься на дембель, то рапорт начальнику штаба армии об увольнении подал в стихах:
В виду того, что я слеп как сова,
И на раненых ногах хожу как гусь,
И гожусь для войны едва-едва,
А для мирного времени совсем не гожусь.
К тому же, сознаюсь откровенно и впрямую,
Что в военном деле не смыслю ничего,
Прошу отпустить меня домой,
Немедленно с получением сего.
Его отпустили. В Москву он приехал на машине «Опель Кадет». (Тогда советским офицерам можно было покупать немецкие машины за небольшие деньги. Каждому рангу была положена определенная модель). Кроме «Опеля» он привез из Германии только небольшой ящик с книгами и нотами. У него не было ни гражданского костюма, ни пальто. Ходил в старой фронтовой шинели и кителе. Вернувшись в Москву, одно время наш герой пытался зарабатывать извозом «Опеле», но это у него плохо получалось. В итоге машину он продал и на вырученные деньги какое-то время жил с семьей, с женой и двумя дочерьми. Жили Казакевичи в ужасных условиях, в комнате площадью 18 метров на втором этаже барака бывшего общежития строителей 30-х годов, с удобствами на улице.
Встал вопрос – чем заняться? Писать на языке идиш? До войны в СССР жило 5 млн. евреев, 40% из них указали в довоенной переписи идиш родным языком. Издавалось множество газет, журналов, книг. Во время войны 3 млн. советских евреев стали жертвами Холокоста. Тысячи еврейских местечек, где, в основном, жили читатели еврейских писателей и поэтов, перестали существовать. Опыт войны, судьбы товарищей стучали в его сердце и он стал писать военную повесть. Он сидел, накинув шинель, в нетопленой комнатенке барака (денег на дрова не было), писал свою первую повесть «Звезда» – свою первую повесть на русском языке. Волею случая рукопись попала к редактору журнала «Знамя» Всеволоду Вишневскому.
Всеволод Вишневский, редактировавший тогда журнал, прочитав повесть в один присест, торопливо писал Казакевичу:
«Сегодня ночью прочел Вашу повесть «Звезда»… Поздравляю Вас. Это настоящая вещь: точная, умная, насквозь военно-грамотная, полная размышлений и души.
Вещь нелегкая для любителей «беллетристики». Вещь горькая и вместе с тем полная силы и оптимизма… От имени «Знамени» благодарю за повесть. Мы дадим ее в № 1 за 1947 год. Вы должны писать. Все данные за это.»
Это был сокрушительный успех.
За 4 года повесть «Звезда» (1947) была переиздана 20 раз, вышла тиражом в несколько млн. экземпляров.
Первое произведение Казакевича на русском языке – военная повесть «Звезда» стала известна не только в СССР, но и за рубежом, переведена на десятки языков. Во Франции её назвали «самым правдивым произведением о войне». С тех пор он написал немало интереснейших книг: «Двое в степи» (1948), «Весна на Одере» (1949), «Сердце друга» (1953), «Дом на площади» (вторая часть дилогии «Весна на Одере») (1956), повесть «Синяя тетрадь» (1961). Писатель дважды становился лауреатом Государственной (Сталинской) премии в области литературы.
Последние годы жизни работал редактором сборников «Литературная Москва». Умер Эммануил Генрихович после тяжёлой болезни в 1962 году в Москве. Похоронен на Новодевичьем кладбище.